А в это время в хижине старика Сигизмунда, на развороченной постели сидели Белла и Джованни; Белла заклеивала уши Джованни пластырем.

— Ну что же ты так, Джованничка, — нежно ворковала она, — надо было сразу мне сказать.

— А я ничего не чувствовал, — глупо улыбался Джованни.

— Я тоже не соображала, что делаю! — засмеялась она. — Только смотрю утром, а у тебя уши искусанные. Прости меня, пожалуйста!

— Не за что, глупенькая! — засмеялся он и впился ей в губы.

— Пусти, сумасшедший! Средь бела дня! У нас еще целая ночь впереди.

— Как? Только одна?

— Ну что ты, глупенький. Много, много ночей!

— Вся жизнь!

— Да, вся! Я люблю тебя!

— А я тебя!

— М-м-м-цу!

— У нас будет славная жизнь! Ты будешь ходить в трактир и пить кофе, а я буду ждать тебя. Потом ты будешь приходить домой, и мы будем танцевать дотемна. И все ночи будем проводить вместе!

— А что еще?

— В каком смысле «еще»?

— Ну что еще мы будем делать?

— А разве тебе мало? У нас все мужчины ходят в трактир и пьют кофе. Что ты еще хочешь? А женщины ждут, пока они напьются.

— А потом?

— Потом все танцуют.

— И это все?

— А что еще тебе надо?

— Ну как же... Ведь есть какие-то другие важные, полезные дела. Люди должны трудиться, ходить на службу, получать образование. Работать, короче говоря.

— Фи! А зачем это нужно нам? Тогда танцевать некогда будет.

Тут с улицы послышались шаги, и в дверь решительно постучали.

— Ай! — взвизгнула Белла. — Погодите! Я не одета!

— Да сколько я тебя помню, ты всегда неодетая бегаешь, — ответил из-за двери насмешливый мужской голос.

— То было раньше, — серьезно пояснила Белла, — а теперь я замужняя дама, и мне надо блюсти приличия. — Она выхватила из-под кровати какую-то коробку внушительных размеров, и убежала с ней за занавеску. И уже оттуда крикнула: «Войдите!»

Вошли двое: молодой парень во фраке, цилиндре и босиком; другой — тоже молодой, только одетый в форму морской пехоты США.

— Привет! — сказал парень во фраке.

— Привет! — крикнула из-за занавески Белла.

— Здравствуйте, — застенчиво пролепетал Джованни, пытаясь хоть немного прикрыться одеялом.

— А где Белла? — спросил «цилиндр», искоса вглядываясь в Джованни.

— Я здесь! — крикнула из-за занавески Белла.

— Та-ак! — парень внимательно огляделся. — А ты, значит, и есть тот самый итальянец.

— Тот самый! — подтвердила из-за занавески Белла.

— А чего это ты за него отвечаешь? Он что, не понимает по-нашему?

— Почему же это я не понимаю? — обиделся Джованни. — Я очень даже понимаю! И по-вашему, и, вообще по-всякому.

— Здорово! — восхитился парень, и, встав в позу, стал говорить речь. Смысл речи сводился к следующему. Парень в цилиндре жаловался на своего спутника. Говорил, что тот плохо понимает по-островному, а понимать должен, поскольку является ни кем иным, как военным министром острова. Сам он представился президентом. Джованни решил, что недопонял и уточнил:

— Как? Неужто сам президент?

— А он только вчера президентом стал, а до того ефрейтором был, на таможне, — крикнула из-за занавески Белла. — И гляди ты, уже министра себе где-то нашел! Где ты его взял, Скунс?

— А кто его знает!? — Безалаберно улыбнулся Скунс. — Откуда он взялся? Они вчера под вечер на острове появились и переженились на наших девушках. Всего восемь человек. Этот показался мне самым толковым, вот я его и назначил министром.

Тут он снова разразился речью, смысл которой сводился к тому, что гражданское правительство не может состоять только из одного президента, а потому еще требуются и министры. Причем желательно, чтобы министры принадлежали к разным национальностям и являли собою, таким образом, мировое сообщество в миниатюре. Это поднимет международный авторитет правительства и, кроме того, продемонстрирует отсутствие у островитян националистических и расовых предрассудков.

Скунса так и распирало от самодовольства, когда он говорил это; ясно было, что именно он, и никто другой, додумался до идеи международного правительства, и эта идея составляет предмет его законной гордости. Он только выразил некоторое сожаление, что на острове, увы, нет пока ни одного афроафриканца, но зато почти все остальные нации налицо. Он сам — островитянин, военный министр — американец, Хрисанф Бабочкин согласился представлять в правительстве Россию и попросил себе портфель министра просвещения. И вот теперь они пришли к Джованни с просьбой войти в правительство от Италии и взять себе какой-нибудь портфель.

— А какой портфель мне взять? Кем я буду в вашем правительстве? — растерянно спросил ошалевший от такого потока информации Джованни

— А кем ты раньше был? — хитро сощурился президент.

— Моряком! — гордо провозгласил Джованни.

— Тогда будешь морским министром, — назначил президент.

— Ура-а! — выскочила из-за занавески притихшая Белла. — Мой муж — морской министр!

— Ух ты! — ахнул президент Скунс и разинул рот, американец тихо присел на пол, а Джованни медленно поднялся, забыв о своей наготе.

Перед ними стояла... стояла... Это была Белла, но какая Белла! Платье, белоснежное платье! Воздушное платье королевского достоинства падало ослепительными складками с плеч, ей богу, самой природой только для того и созданных, чтобы такие платья носить. Джованни только теперь увидел эти плечи. А туфельки! Чудесные туфельки (и где она только взяла такие), сахарные лодочки на тоненьком каблучке сидели так, словно их не снимали с самого рождения. А прическа! А манера держаться! И откуда только такое! Ведь еще вчера бегала по острову, сверкая голыми пятками...

— Ой! Белла! Какая ты у меня, — прошептал Джованни, и, опустившись на колени, стал целовать ее ноги.

Президент молча снял шляпу.

Если бы полчаса спустя возле хижины старика Сигизмунда каким-нибудь образом оказался случайный прохожий, он, несомненно, заметил бы, как из ее окна выпрыгнул небольшой тайфунчик и заскакал по дороге, ведущей к трактиру. Тайфунчик двигался не сам по себе, а сопровождал небольшую процессию, вышедшую из хижины несколько ранее: впереди, с видом и повадками истинной министерши шествовала Белла. За ней, разинув рты, безвольно брело островное правительство почти в полном составе. Но случайного прохожего поблизости не случилось, и только безмолвная природа смогла оценить по достоинству столь внезапную перестановку ведущих ролей на острове. От зрелища, доселе невиданного, все в ней пришло в смятение, забеспокоилось, закружилось и родило тот самый тайфунчик, который кинулся вперед, заскакал, запрыгал вокруг Беллы, нежно раздвигая пыльную траву перед ее ногами. Ветер пригнал откуда-то хилое дымчатое облачко и слегка прикрыл солнце, чтобы не очень пекло.

Процессия, меж тем, вышла на площадь, и на трактирной веранде произошло смятение, перешедшее вслед за тем во всеобщий столбняк. И пока Белла невинно (по-женски) наслаждалась произведенным эффектом, тайфунчик с радостью внес в него свою лепту и немного напроказил: прыгнул на веранду, покрутился между столиками, позвенел посудой, выхватил трубку изо рта у Сигизмунда и выбил ее о лоб трактирщика.

Трактирщик очнулся.

— Послушайте, Сигизмунд, — громко прошептал он в полной тишине, — сдается мне, что у нас на острове новый правитель, и я, кажется, знаю кто это!

— О, да! — многозначительно согласился Сигизмунд. — Без цветов здесь не обойтись.

Он воровато оглянулся на Старого Садовника:

— Я, конечно, уверен, что мой друг будет рад подарить молодым несколько роз со своего знаменитого куста, что возле водокачки; но все —таки, Скунс, не в службу, а в дружбу, присмотрите за ним на всякий случай, и никуда не отпускайте, пока я не вернусь.

С этими словами он тихо исчез через кухню.

Трактир постепенно приходил в себя и сбрасывал оцепенение: зашевелились руки, ноги, постепенно заворочались шеи, хрустели суставы, поскрипывали связки. Под эти анатомические звуки Белла легко и изящно вошла на веранду, ловко проскользнула между столиками, между скрещенными на ней недоуменными взглядами вглубь трактира; прямо к креслу Хрисанфа.

— Здравствуйте, Хрисанф, — проворковала она и изящно, двумя пальчиками, подняла его с кресла. — Запомните раз и навсегда — когда дама стоит, сидеть невежливо.

— Джованни, иди сюда! Это будет теперь твое место.

Джованни подошел и извиняющимся взглядом посмотрел на Хрисанфа. Хрисанф вздохнул грустно и, не говоря ни слова, пересел на место старика Сигизмунда. В трактире снова наступила неловкая тишина. Нужно было бы кому-нибудь что-то сказать, но никто не решался.

Наконец, трактирщик собрался с духом:

— А-а... скажите, уважаемая Белла...

— Одну минуточку! — прервала его Белла, — одну минутку!

Она быстро уселась на колени к Джованни, вкусно поцеловала его в губы, поерзала, устраиваясь поудобнее, и повернулась к трактирщику:

— Вот, теперь я вас слушаю.

— А скажите, уважаемая Белла, ваш супруг, он...

— Тише! — прервали его. — Погоду передают!

Все мгновенно смолкло. Передача по радио прогноза погоды была для островитян священным обрядом. Слушали прогноз с упоением, с истинным наслаждением, так, будто бы в нем содержалось некое высшее откровение, великая мудрость, от которой зависело процветание острова, вся его дальнейшая жизнь. И вот, поди ж ты, погода на острове никогда не менялась, всегда была одна и та же, но жизнь в эти минуты замирала полностью: смолкали на полуслове разговоры, переставали петь птицы, не рождались дети, и даже, казалось, единственный на острове ручей прекращал свой бег и останавливался. Все слушало.

Люди на веранде мгновенно замерли в немыслимых и неудобных позах, дабы самым слабым случайным звуком не нарушить тишины, и навострили слух. Белла быстро зажала рот Джованни, чтобы он не вздохнул с непривычки слишком громко.

Радио начало похрипывать, покашливать, поохивать, прочищая потихоньку свою глотку. И когда вся веранда приготовилась уже внимать священным словам, Радио всех надуло и вместо прогноза стало вдруг передавать сводку происшествий:

— Внимание, внимание! Дорогие сограждане! Наконец-то мировая общественность обратила на нас внимание. Наш островок стал объектом интереса прессы, а также радио и телевидения всех стран! Слушайте, только что сообщили, что на нас вчера напали американцы, чуть ли не целая дивизия!

— А где же они? — удивился Почтмейстер. — Я что-то никого из них не видел.

— Сообщают, что до острова они не добрались и где-то сгинули, — пояснило Национальное Радио. — Где-то.

— А, как же! — вспомнил вдруг трактирщик. — Помните, Джек тоже о каком-то десанте говорил? Наверное, о том же самом. А я-то думал, что это он спьяну.

— Да, вот еще что, друзья! — спохватилось Национальное Радио. — Где-то здесь поблизости вчера утонула итальянская шхуна. Так что смотрите, может вынесет что-нибудь.

— Мама мия! — ухватился за лицо Джованни. — Это же моя шхуна. Бедный мой папа! Он сейчас слушает радио и думает, что я тоже утонул. Надо срочно дать телеграмму, успокоить его! Он у меня хоть и мафиози, но очень хороший человек. Не надо, чтобы он волновался!

— Прекрасно! — воскликнул Почтмейстер, выбираясь из-за стола. — Прекрасно! Это очень хорошо, что вы такой внимательный сын! Прежде всего, молодой человек, надо заботиться о родителях, а уже потом все остальное; фигли-мигли и прочее. Идемте скорее, порадуем вашего папочку, а Белла пусть здесь посидит: ее будут караулить всей верандой, и с ней ничего не случится.

Они ушли.

— Не понимаю, — проворчал Старый Садовник, недовольно косясь на Национальное Радио. — К чему забивать эфир всякой ерундой, вместо того, чтобы тихо и спокойно передавать погоду. Зачем мне знать, что делается там у них, когда я должен знать, что произойдет здесь.

— Э, нет, не скажите! — возразил трактирщик. — То, что произойдет здесь, вы и так знаете. А вот в мире, между прочим, тоже происходят интересные вещи. Вот, полюбопытствуйте, — он извлек из-за пазухи измятый газетный листок, — месяца два назад ветер принес с моря, так я, знаете ли, до сих пор с удовольствием почитываю.

— Ну что там может быть написано, — скривился Старый Садовник, — наверняка, какая-нибудь ерунда!

— Ну, к примеру, знаете ли вы, что, — трактирщик приблизил газету к глазам, — ведущие ученые мира не исключают возможность гибели цивилизации в результате глобальных катастроф уже в конце нынешнего тысячелетия?

— А какое мне до этого дело? — пожал плечами Старый Садовник.

— А вот, кровавая резня в Бабадуле! Слышали вы что-нибудь об этом?

— Ну, я же говорил, — удовлетворенно хмыкнул Старый Садовник, — ничего хорошего там быть не может. Вот вы когда-нибудь слышали, чтобы у нас устраивали резню.

— Как это — резню? — не поняла Белла.

— Это очень просто, — пояснил Старый Садовник, — когда там один человек не нравится другому, тот просто идет и режет его — это у них обычное явление.

— Какой ужас! — воскликнула Белла. — Ни за что не отпущу моего Джованничку к ним назад.

— Успокойтесь, Белла, — вмешался трактирщик, — Старый Садовник сгущает краски. Все это не так просто. Это политика. Вот, например, в этом самом Бабадуле рыжие резали брюнетов за то, что те не хотели убираться из их города...

— Дурость это, а не политика! — резко оборвал его Старый Садовник. — Проще жить надо. Вот я, например, всю жизнь выращиваю цветы, вы варите свой кофе, Сигизмунд воспитывает племянницу; и ни у кого из нас, заметьте, не возникло желания зарезать другого, потому что мы живем просто, и каждый делает то, что ему нравится. А они там, в мире, напридумывали себе всяких сложностей: нации, государства, полиция, банки, армии, налоги! Да кому это надо? Вот у нас — ни наций, ни государства. Правительство есть, а государства нет. Русские есть, американцы есть, все есть, а наций нет! И ничего, обходимся, не воюем друг с другом. Проще жить надо, проще!

— Фи! — сказала Белла. — Да ну вас! Я думала вы умные вещи будете говорить, а вы что-то непонятное несете. Какие-то нации, государства, банки. Какое нам до этого дело. Ну, есть где-то Америка, где-то Россия. Теперь, я знаю, где-то Италия есть. Ну и пусть себе живут, как хотят. Незачем всем этим голову засорять. Мы сами по себе!

— Браво, Белла! — крикнул Хрисанф Бабочкин. — Вот это и есть настоящий социалистический реализм!

Веранда одобрительно зашумела и единодушно пришла к выводу, что есть более приятные вещи, чем резня в Бабадуле.

— Послушай, Белла, — вдруг задумчиво сказал Скунс, — я только сейчас сообразил... Ведь твой Джованни сказал, что его отец — мафиози?

— Ну и что здесь такого?

— Да нет, ничего. Но если бы я раньше об этом знал, тогда бы я...

— Что «тогда бы ты...»! — вскочила Белла, и из глаз ее вылетели две фиолетовые молнии. Они стремительно сверкнули над головой пригнувшегося Скунса и срезали в морской дали перископ советской подлодки. — Ты думаешь, что если папа моего Джованни — мафиози, то он недостоин быть морским министром?!

— Да что ты, Белла. Как ты могла такое подумать! Наоборот, я хотел сказать, что уважаю теперь Джованни еще больше, если, родившись в преступной семье, он выбрал честный путь.

— Друзья мои! — произнес вдруг Доктор с какой-то затаенной торжественностью. А ведь никому не пришел в голову вопрос, каким образом спасся супруг нашей уважаемой Беллы.

— Что вы имеет ввиду?

— Нет, вы сначала скажите мне, он рассказывал, как он спасся?

— Он говорил, что начал тонуть, но что-то подхватило его и вынесло на берег, — сказала Белла.

 — Вот! — Доктор многозначительно поднял палец. — Подхватило и вынесло, — и, помолчав немного, добавил, — Это мои дельфины его спасли!

Лучше бы он промолчал.

Мгновенно десятки кулаков взвились в воздух, все повскакали с мест, утробный рев вырвался из множества глоток, глаза засверкали бешеным гневом. Монолитная толпа стала угрожающе надвигаться на Доктора. Каждый из этой толпы счел бы себя обделенным, если бы не принял участия в общем действии.

Дело было вот в чем.

Когда-то, давным —давно, Доктор решил организовать на острове водную спасательную службу. С этой целью, начитавшись научно —популярной литературы, он вступил в сговор с местными дельфинами и обучил их спасательным приемам...

Тот черный день навсегда запомнился островитянам, ибо с этого момента они начисто забыли вкус морской воды. Обученные дельфины не делали никакого различия между теми, кто и в самом деле тонул, и теми, кто просто купался, ловил рыбу, и занимался прочими приятными делами. Спасали всех без разбору. Однажды обучившись, дельфины стали передавать спасательные приемы по наследству, и слово «купаться» постепенно исчезло из языка островитян.

Долгое время после этого Доктор прятался от разъяренных сограждан в лесу. Потом история подзабылась, хотя островитяне нет —нет, да и поглядывали с тоской на ласковую голубизну недоступной им теперь лагуны. Доктор вернулся в общество, но о дельфинах, разумеется, благоразумно помалкивал

И черт его дернул теперь напомнить об этом! Несомненно, на острове, вопреки утверждению Старого Садовника пролилась бы кровь, но, к счастью, тут вернулись Почтмейстер с Джованни и отвлекли внимание на себя.

— Уф! — громко фыркнул Почтмейстер, сматывая с шеи почтмейстерский шарф — единственный признак своего достоинства. — Вы даже не представляете, Белла, до чего же ловок ваш супруг.

— Почему же, представляю, — стыдливо потупилась Белла.

— Если бы не он, то мы до сих пор топтались бы перед дверью телеграфа. Представьте, я обронил ключ, а отыскать его в этом лесу никак невозможно. Я хотел уж было идти за нашим уважаемым трактирщиком, чтобы он вышиб дверь своим телом. Но ваш супруг молодец, я охнуть не успел, как он взобрался по совершенно гладкой стене, вы представляете — ни одного выступа, протиснулся в форточку и открыл мне дверь изнутри. Ей-богу, Белла, ваш супруг — молодец!...

— Тише! — раздался возглас. — Погоду передают.

Все мгновенно стихло.

Национальное Радио на столбе похрипело, поохало, покашляло и сказало:

— Внимание! Всем членам правительства немедленно подойти к водокачке! Повторяю...

Добавить комментарий

Чтобы ваш комментарий сразу появился на странице, авторизуйтесь, щелкнув по иконке любой социальной сети внизу. Анонимные комментарии публикуются только после проверки модератором.


Защитный код
Обновить



Яндекс.Метрика
Дизайн A4J

Карта сайта